Наука. Общество. Оборона. 2026. Т. 14. № 2. С. 24–24. 

Nauka. Obŝestvo. Oborona. 2026. Vol. 14, no. 2. P. 24–24.

УДК: 930.2

DOI: 10.24412/2311-1763-2026-2-24-24

Поступила в редакцию: 19.03.2026 г.

Опубликована: 22.05.2026 г.

Submitted: March 19, 2026

Published online: May 22, 2026 

Для цитирования: Старцев Я.А. Война в Корее 1950–1953 гг. на страницах американского журнала «Time»: конструирование образа врага в условиях идеологического противостояния // Наука. Общество. Оборона. 2026. Т. 14, №2(47). С. 24-24. 

https://doi.org/10.24412/2311-1763-2026-2-24-24.

For citation: Startcev Y.A. The Korean War 1950–1953 in the pages of the American magazine Time: constructing the image of the enemy in the context of ideological confrontation . – Nauka. Obŝestvo. Oborona = Science. Society. Defense. Moscow. 2026;14(2):24-24. (In Russ.). 

https://doi.org/10.24412/2311-1763-2026-2-24-24.

Конфликт интересов:  О конфликте интересов, связанном с этой статьей, не сообщалось.

Conflict of Interest: No conflict of interest related to this article has been reported.

    

© 2026 Автор(ы). Статья в открытом доступе по лицензии Creative Commons (CC BY). https://creativecommons.org/licenses/by/4.0/ 

© 2026 by Author(s). This is an open access article under the Creative Commons Attribution International License (CC BY)

РАБОТЫ МОЛОДЫХ УЧЕНЫХ 

Оригинальная статья

ВОЙНА В КОРЕЕ 1950–1953 гг. НА СТРАНИЦАХ АМЕРИКАНСКОГО ЖУРНАЛА «TIME»: 

КОНСТРУИРОВАНИЕ ОБРАЗА ВРАГА В УСЛОВИЯХ ИДЕОЛОГИЧЕСКОГО ПРОТИВОСТОЯНИЯ

 Старцев Яков Алексеевич ¹

 ¹ Дальневосточный Федеральный университет,

г. Владивосток, Российская Федерация,

ORCID: https://orcid.org/0009-0004-8586-4840, e-mail: startcev.ia@dvfu.ru

Аннотация: 

Статья посвящена изучению механизмов конструирования образа врага в американском общественном сознании в период Корейской войны (1950–1953 гг.). В центре внимания – материалы журнала «Time», одного из наиболее влиятельных новостных еженедельников США середины XX века. Актуальность темы обусловлена необходимостью осмысления роли СМИ в формировании массового сознания в условиях идеологического противостояния, а также возросшим интересом современной историографии к имагологическим аспектам Холодной войны. Особенность работы заключается в анализе дискурсивных и визуальных стратегий журнала «Time» в контексте Корейской войны, а также в попытке выявить дополнительные факторы, определявшие редакционную политику издания. Автор акцентирует внимание на специфике американской модели конструирования образа врага, основанной на консенсусе элит и медиа. В результате исследования установлено, что журнал «Time» последовательно реализовывал стратегию интерпретирующей журналистики, в рамках которой действия коммунистических сил представлялись как экзистенциальная угроза западной цивилизации. Ключевыми инструментами конструирования образа врага выступали: персонификация истории, визуальная символика (обложки с аллегорическими изображениями), а также демонстрация «непарадной» стороны войны – репортажи о тяжелых потерях, проблемах снабжения, партизанской угрозе, что создавало эффект достоверности и укрепляло доверие аудитории. Показано, что редакционная политика определялась не только внешнеполитическим курсом США, но и мировоззрением издателя Генри Люса – убежденного антикоммуниста и сторонника концепции «Американского века». Сравнение с советской пропагандой выявило принципиальные различия: советская модель опиралась на прямую государственную директиву и гротескную демонизацию, тогда как американская – на сложную систему консенсуса элит и медиа, создававшую иллюзию объективности. Полученные выводы подтверждают тезис об активной роли массовой культуры в конструировании реальности Холодной войны и позволяют уточнить механизмы формирования образа врага в западном общественном сознании.

Ключевые слова: война в Корее, образ врага, образ конфликта, «очеловечивание» войны, журнал «Time», пропаганда, политическая журналистика, критика военного и политического руководства, Холодная война, война в воздухе, затяжной конфликт, имагология, идеология, идеологическое противостояние, информационная война, информационная кампания, редакционная политика, визуальная стратегия, американское общество, глобальное лидерство США, концепция «Американского века», серп и молот, США и СССР, Гарри Трумэн, Генри Люс

ВВЕДЕНИЕ

Феномен «образа врага», являясь сложным социокультурным и психологическим конструктом, представляет собой устойчивый инструмент мобилизации общества в условиях военно-политического противостояния. Как отмечает Е.С. Сенявская, в экстремальной ситуации вооруженного конфликта восприятие противника неизбежно упрощается и схематизируется, насыщаясь негативными характеристиками для возбуждения в массовом сознании необходимых для борьбы эмоций. Однако, подобный образ редко возникает спонтанно. Его целенаправленное формирование и внедрение осуществляет мощный пропагандистский аппарат, использующий, в том числе, средства массовой информации. Таким образом, СМИ превращаются в ключевое поле битвы за общественное мнение, конструируя и легитимируя необходимые власти идеологемы [7, c. 14].

В этом контексте война в Корее 1950–1953 гг. выступает в качестве знакового прецедента. Будучи первым полномасштабным «горячим» конфликтом эпохи Холодной войны, она потребовала от противоборствующих блоков не только военного, но и тотального идеологического противостояния. В современном исследовании американского автора пишется, что администрация США осознанно и активно «продавала» эту непопулярную «ограниченную войну» американской публике, выстраивая сложную систему взаимодействия между правительством, военными и медиа для формирования желаемого нарратива. В таких условиях журналисты занимали слабую позицию: они не могли перепроверить власть, имевшую доступ к секретной информации, и боялись, что любой негативный материал сочтут «раскачиванием лодки» и нелояльностью. В эпоху маккартизма, когда обвинения в симпатиях к коммунистам разрушали карьеры, репортеры предпочитали не рисковать и играть наверняка, принимая официальную точку зрения и избегая споров [12].

В историографии проблемы «образа врага» в контексте Холодной войны прослеживается эволюция исследовательских подходов: от анализа пропагандистских механизмов к изучению имагологических конструктов в массовой культуре. Одним из первых фундаментальных трудов стала монография А.В. Фатеева, посвященная формированию образа врага в советской пропаганде первого послевоенного десятилетия [9]. Весомый вклад в развитие теоретико-методологических основ исторической имагологии принадлежит Е.С. Сенявской, обосновавшей тезис о целенаправленном конструировании образа врага через механизмы дегуманизации и стереотипизации, а также о его подвижности на бытовом уровне [7]. Современные исследования, в частности работы К.А. Юдина, демонстрируют переход к изучению динамики имагологических конструктов, их способности к корректировке в зависимости от политической конъюнктуры [11]. 

Новейший этап в изучении проблемы представлен коллективным проектом под руководством О.В. Рябова. В рамках проекта был проведен системный анализ репрезентаций образа «Другого» в различных жанрах массовой культуры – от кинематографа и комиксов до карикатуры и фотожурналистики. Исследователи обосновали тезис, согласно которому массовая культура эпохи Холодной войны выступала не пассивным отражателем, а активным конструктором социально-политической реальности, инструментом мобилизации общественного сознания и легитимации конфликта [3]. 

Зарубежная историография расширяет исследовательское поле за счет включения культурной дипломатии и медийных стратегий сверхдержав. Так, Р. Магнусдоттир раскрывает эволюцию советского антиамериканизма от сталинской тотальной демонизации до противоречивого восприятия США в условиях «Оттепели», анализируя реакцию граждан на американские радиопередачи и печатные издания [14]. С. Кейси, исследуя Корейскую войну, реконструирует механизмы мобилизации общественной поддержки в США, показывая сложное взаимодействие администрации, Конгресса и СМИ в условиях ограниченного конфликта [12]. Наиболее системный анализ культурной составляющей противостояния представлен в труде У. Хиксона, рассматривающего культурную дипломатию как стратегическое оружие США. Исследователь прослеживает эволюцию американской стратегии от психологической войны к культурному проникновению, кульминацией которого стала демонстрация американского образа жизни в Москве, символизировавшая смену приоритетов от гонки вооружений к соревнованию повседневности [20].

Цель статьи – на основе анализа материалов журнала «Time» периода войны в Корее 1950–1953 гг. выявить механизмы и особенности конструирования образа врага в американском общественном сознании.

Методология

В статье применялись следующие методы исторического исследования И.Д. Ковальченко [4]:

1. Сравнительно-исторический метод используется для сопоставления советской и американской моделей конструирования образа врага. Выявление общих черт и специфических особенностей позволяет глубже понять природу идеологического противостояния эпохи Холодной войны.

2. Метод контент-анализа применяется для количественно-качественного изучения содержания периодического издания. В статье данный метод реализуется через систематический анализ текстовых и визуальных материалов журнала «Time» за 1950–1953 гг. Автор фиксирует частоту появления специализированного раздела «War in Asia», что позволяет проследить динамику общественного интереса к конфликту. Качественный контент-анализ направлен на выявление устойчивых тематических блоков (цитаты официальных лиц, истории солдат, списки потерь, оперативные сводки) и ключевых идеологем, формирующих образ врага.
3. Историко-системный метод дает возможность рассмотреть журнал «Time» не как изолированный источник, а как неотъемлемый элемент более широкой системы информационно-психологического противостояния времен Холодной войны. Взаимосвязь редакционной политики с государственными интересами США, общественными настроениями (включая феномен маккартизма) и военно-стратегической ситуацией в Корее позволяет представить изучаемый объект как сложную, многоуровневую структуру.

ИДЕОЛОГИЧЕСКИЙ КОНТЕКСТ

Холодная война, оформившаяся к концу 1940-х гг., представляла собой тотальный конфликт, в котором военно-стратегическое противостояние было неразрывно связано с идеологической, экономической и культурной конкуренцией двух систем. Это противостояние велось и в пространстве общественного сознания, где ключевую роль играли управление информацией и целенаправленное конструирование образов. Как справедливо отмечает К.А. Юдин, к середине 1950-х гг. в обеих сверхдержавах сложилась целостная система контроля за производством образа врага, основанная на комбинации негативных и позитивных санкций и определявшая устойчивые нормативы репрезентации «своих» и «чужих» [11, c. 439]. Данная система не просто отражала политические противоречия, но и активно конструировала саму реальность идеологического противостояния, задавая жесткие рамки для всех публичных дискурсов.

Война в Корее 1950–1953 гг. стала своего рода пропагандистским полигоном, на котором отрабатывались и ужесточались механизмы имагологического конструирования образа врага. Перед каждой из вовлеченных сторон стояла задача представить собственное участие в конфликте как вынужденный акт защиты, а действия противника как воплощение агрессивной, безличной угрозы, требующей безусловного противостояния. Формирование жесткой дихотомии «свой – чужой», основанное на упрощении, демонизации и последовательной дегуманизации противника, служило не только мобилизации внутренней поддержки, но и легитимации собственной позиции в глазах мировой общественности.

Идеология являлась центральной осью этих информационных кампаний, однако ее конкретные проявления в советском и американском дискурсах, при общей бинарной логике, имели отчетливую специфику. Советская пропаганда создавала гиперболизированный образ врага, акцентируя внимание на бесчеловечности и преступности действий армии США. Моральное разложение, мародерство, убийства, насилие, казни женщин и детей – вот далеко не полный список характеристик, даваемых американской армии [6, с. 359]. Как отмечают исследователи, тон публикаций был крайне резким, эмоционально заряженным и однозначным: «Американские интервенты дикой ордой ворвались в Корею. Нет счета их чудовищным злодеяниям, нет придела их изощренному лицемерию. <…> Под руинами зданий погребены сотни мирных жителей Вонсана – женщин, стариков, детей. Это с ними воюет американская армия. Это против них бросил свою военную машину американский империализм…» – одна из немногих, но часто повторяемых из номера в номер характеристик действий американцев в журнале «Огонек» [2, с. 2]. 

Целью американской же риторики, формировавшейся в условиях пика маккартизма и активной реализацией плана «информационно-психологической войны» [5, с. 187] было представить свою интервенцию как миссию по защите «свободного мира», а действия коммунистического противника – не просто как врага, а как воплощение деструктивного, аморального зла, носителя социально-психологических «девиаций», угрожающих самим основам «здорового» американского общества. Тем самым оправдывались любые средства и методы борьбы для сплочения своей нации.

В 1950 г. США захлестнула волна памфлетов, формировавших образ врага. Брошюра А. Гудфренда «Если Вы родились в России» живописала трагедию обычной русской семьи, якобы поглощаемой бездушной машиной советского режима. Американцам внушалось, что советский наблюдатель не дремлет, следя за каждым их шагом. Эта паранойя достигала апогея в призывах к бдительности даже среди детей: подрастающее поколение должно было стать авангардом в борьбе с «красной заразой», готовым в любой момент отправиться в новый «детский крестовый поход» [11, c. 439].

Конструирование образа врага в американском обществе носило разноуровневый характер, будучи направленным на все социальные и возрастные группы. Как отмечает Ю.Ю. Шаматова, наряду с «серьезными» политическими медиа, такими как журнал «Time», важнейшую роль играли форматы массовой и, в особенности, детской культуры [10]. Пропаганда стремилась сформировать мировоззренческие установки с самого раннего возраста, создавая у подрастающего поколения инстинктивное отторжение и страх перед коммунизмом.

Ярким примером такой «детской» пропаганды стал комикс «Is This Tomorrow: America Communism» (1947 г.), изданный Католической гильдией. Его преамбула начиналась с прямого и тревожного обращения: «Заставь себя думать!», после чего читателя погружали в атмосферу страха: юных американцев предупреждали о 85 тыс. членов партии и «пятой колонне Кремля», проникшей в правительство. Авторы запугивали детей перспективой свержения власти и гибели миллионов, противопоставляя это решительным лозунгом: «Это не должно произойти здесь!» Визуальный ряд и сюжет комикса гиперболизировали пороки советского строя, противопоставляя их идеалам «свободолюбивой американской личности». Подобные материалы позволяют судить о высокой степени страха и ненависти, которые культивировались в обществе, причем на уровне детского сознания. С начала 1950-х гг. эта кампания стала еще более системной. Стали выпускаться коллекционные карточки «Красная угроза» или «Детская компания против коммунизма». В каждом наборе из 48 карточек в сжатой, запоминающейся форме подавалась информация о коммунистической экспансии в Восточной Европе, войне в Корее и левых движениях в Латинской Америке [10, c. 50].

Степень и методы идеологизации в СССР и США существенно различались, что было обусловлено как политическим устройством, так и исторически сложившимся менталитетом обществ. В СССР, с его монолитным государственным контролем над прессой и устоявшейся традицией агитпропа, формирование образа врага носило тотальный, прямолинейный и часто гротескный характер, как это видно на примере журнала «Огонек» (как было сказано выше). Американское общество, с формально независимой прессой и акцентом на индивидуализм и свободу информации, требовало иных подходов. Здесь речь шла не о прямой государственной директиве, а о сложной системе консенсуса, где медиа, разделяя базовые либерально-демократические и антикоммунистические установки элит, самостоятельно выстраивали нарратив. Он был призван выглядеть более объективным и фактологичным, но при этом не менее эффективно служил целям мобилизации своего общества и демонизации противника.

РЕДАКЦИОННАЯ ПОЛИТИКА

Одним из наиболее влиятельных инструментов формирования такого восприятия в американском обществе стал еженедельный новостной журнал «Time». Основанный в 1923 г., к 1950-м гг. он превратился в один из ведущих голосов американского медиа-истеблишмента. Формально независимый от государственных ведомств, «Time» тем не менее отражал и транслировал ценности и внешнеполитические установки правящих кругов США. Его стиль – краткость, яркость, персонификация истории (знаменитые обложки), делал сложные международные события доступными для массового читателя. Определяющую роль в формировании редакционной политики журнала «Time» играл его сооснователь Генри Люс, чьи мировоззренческие установки непосредственно влияли на конструирование образа врага. Воспитанный в миссионерской среде Китая, Люс усвоил представление об Америке как о «земле благословенной», призванной выполнить историческую миссию распространения свободы в мире. Эта убежденность нашла выражение в его концепции «Американского века» (1941 г.), где он обосновывал моральное право США на глобальное лидерство. В условиях Холодной войны антикоммунизм Люса органично соединялся с видением Америки как последнего оплота западной цивилизации, призванного противостоять марксизму и коммунизму [1, c. 37]. Будучи главным идеологом своего медиахолдинга, Люс автократично управлял контентом, задавая интерпретационную рамку, в которой действия коммунистических сил представлялись угрозой основам западной цивилизации, что напрямую соотносится с дискурсивными стратегиями журнала периода Корейской войны.

В отличие от более сдержанной и ориентированной на деловую элиту «The New York Times» или официальных заявлений правительства, «Time» работал в жанре интерпретирующей журналистики, активно внедряя в материалы оценочные суждения, моральные категории и четкие идеологические рамки. В контексте войны в Корее это выражалось в последовательном изображении северокорейских и китайских войск как безликой «коммунистической орды», действий СССР как коварных интриг, а американских солдат – как мужественных защитников «свободного мира».

Рис. 1 [15]

Формирование устойчивого образа конфликта в американском общественном сознании началось с момента его институционализации в структуре журнала. Специализированный раздел «War in Asia» впервые появился в выпуске «Time» от 10 июля 1950 г., спустя две недели после начала боевых действий, и сразу занял центральное место в номере, будучи самым объемным по сравнению со всеми последующими публикациями. Это свидетельствует о стремлении редакции оперативно оформить нарратив, придав ему статус главного события мировой политики. В период наибольшей интенсивности боевых действий и общественного интереса. Со второй половины 1950 г. до конца 1951 г. раздел выходил еженедельно, выполняя функцию хроникера и интерпретатора быстро меняющейся фронтовой и дипломатической ситуации. Однако в 1952 и 1953 гг. раздел появился лишь в 20 выпусках, что, вероятно, было связано с переходом войны в позиционную фазу на 38-й параллели, снижением новостной динамики, а также нарастающей «усталостью» американской аудитории от затяжного и тупикового конфликта. Внимание редакции смещалось на внутреннюю политику, предвыборную гонку и другие кризисы Холодной войны. Последняя публикация журнала с разделом «War in Asia» вышла в свет 20 июля 1953 года.

Контент раздела был тщательно сконструирован для создания эффекта достоверности и эмоционального вовлечения. Для легитимации официальной позиции активно цитировались заявления президента Гарри Трумэна и представителей госдепартамента, чьи речи представлялись как моральный и стратегический императив. Для «очеловечивания» войны и связи с домашней аудиторией приводились эмоциональные цитаты и истории рядовых солдат и летчиков США, чей опыт подавался через призму героизма, страдания и патриотического долга. Публикация сухих списков потерь (с разделением на офицеров и рядовых) служила одновременно напоминанием о цене конфликта и инструментом документальной фиксации жертв агрессии. Кроме того, печатались приказы командования и оперативные сводки, что создавало ощущение инсайдерского доступа и подчеркивало организованность действий американской армии.

Стремясь запечатлеть не только официальные заявления, но и живую реакцию общества на начало войны, «Time» обращался к голосам рядовых американцев. В первом военном выпуске журнал привел характерные свидетельства того, как страна восприняла решение президента Трумэна: «Не успел президент объявить о своей поддержке Кореи, как житель Далласа уже звонил в местную газету. Где вообще Корея? Там живут индийцы или японцы? И сколько там времени? Редко какой гражданин США мог пройти подробный тест по этому небольшому клочку Азиатского полуострова, который он только что обеспечил войсками, самолетами и кораблями. Но это, похоже, не имело значения. По всей стране существовало твердое народное согласие в том, что Гарри Трумэн действовал мудро и быстро. “Скажу вам, – сказал 37-летний Эвар Малин, который обрабатывает 140 акров земли своей матери к северу от Сикамора, штат Иллинойс, – я думаю, мы поступили правильно. Нам нужно было предпринять какие-то действия против русских; возможно, было бы неплохо, если бы мы вмешались немного раньше”. Обычно непоколебимые республиканцы округа Уоррен, штат Айова, на мгновение отклонились от темы, чтобы заявить: “Мы не знаем, кто приказал [президенту] это сделать, но на этот раз он принял правильное решение”» [15, c. 9].

ИНСТРУМЕНТАРИЙ ЖУРНАЛА

Визуальный ряд играл ключевую роль в формировании образа врага и сострадания к жертвам: фотографии разрушенных корейских городов, измученных гражданских лиц, беженцев и раненых детей визуализировали последствия «коммунистической агрессии», в то время как снимки уверенных в себе американских военных контрастировали с этим хаосом, олицетворяя порядок и надежду.

Особое место в визуальной стратегии журнала занимали обложки, которые выступали не просто декоративным элементом, а смысловым и эмоциональным эпиграфом ко всему номеру, задавая угол зрения на описываемые события. Выполненные в узнаваемой стилистике – лаконичное изображение на насыщенном фоне, минималистичный заголовок, – они мгновенно считывались аудиторией и формировали устойчивые ассоциативные ряды. Так, например, показательным примером конструирования образа «коварного врага» служит обложка «Кремлевский курьер» от 17 сентября 1951 года (рис. 2). Вместо портрета конкретного политического деятеля художник помещает в центр композиции геральдический символ СССР – серп и молот. Молот изображен в виде стального антропоморфного голубя, сидящего на стенах кремля. В одной лапе-руке он держит оливковую ветвь, а другой сжимает револьвер. Сопроводительный подзаголовок – «Nobody here but us doves» («Здесь никого, кроме нас, голубей») – обнажает саркастический подтекст: визуальный ряд разоблачает советскую мирную риторику как лицемерный камуфляж, скрывающий агрессивные намерения. Журнал не просто фиксирует факт противостояния, но деконструирует образ «миролюбивого СССР», предлагая читателю «истинную», по версии «Time», интерпретацию: советская символика есть символ угрозы.

Совершенно иной регистр визуальной аргументации задействован на обложке от 29 июня 1953 года (рис. 3). Рядом с портретом Джеймса Киндельбергера – главы корпорации North American Aviation, производящей самолеты F-86, размещена аллегория технологического превосходства. В карикатурном воздушном бою американский однодвигательный реактивный истребитель F-86 Sabre изображен не как машина, а как антропоморфный атлет: его мускулистый корпус, динамичная поза, уверенная «поступь» олицетворяют мощь, мастерство и зрелость американской авиаиндустрии. Контраст с вражеским МиГ-15, представленным тщедушным, почти игрушечным силуэтом у ног Сейбра формирует устойчивую визуальную иерархию: «мы» – крупные, сильные, зрелые; «они» – мелкие, слабые, инфантильные. Обложка работает как визуальный троп победы, авансируя исход войны еще до того, как читатель обратится к аналитическим материалам номера.  

Рис. 2 [18]

Рис. 3 [19]

Журнал «Time» ярко демонстрирует ключевые черты американской политической журналистики периода войны в Корее – критическую аналитичность, отсутствие культа единодушия и смелость в обсуждении внутренних противоречий. В отличие от советской прессы того времени, где критика властей была невозможна, «Time» открыто и детально разбирает позиции оппозиционных сенаторов, таких, как например, Роберт Тафт и Кеннет Уэрри, показывая их непоследовательность (голосование против помощи и др.). Журнал разбирает политические игры и даже кидает «камни в огород» администрации, подчеркивая, что даже в момент национального кризиса в Конгрессе сохраняются «старые привычки» – партийные разногласия и несвоевременные налоговые решения [15].

Журналисты «Time» открыто говорят о будущем: о вероятном повышении налогов, о затягивании работы Конгресса, о последствиях решений, тем самым демонстрируя, что пресса видит свою задачу не только в информировании, но и в аналитическом прогнозировании, основанном на критическом осмыслении текущих событий. Это подход, основанный на принципе публичной подотчетности власти, где критика считается необходимой частью демократического процесса, а не признаком нелояльности.

Критический пафос «Time» был направлен не только вовне, на врага, но и вовнутрь, на собственные недостатки. Редакция журнала исходила из убеждения, что сила свободного общества проверяется его способностью видеть свои проблемы, а не прятать их. Поэтому, наряду с образами героизма, на его страницах находилось место и для «непарадной» истории войны: замерзающих в летнем обмундировании солдат, бюрократических провалов тыла, язвительной критики военного и политического руководства. Эта нарочитая «неидеальность» подачи была одним из ключевых элементов убеждения. Читатель должен был видеть не картонную пропагандистскую постановку, а титаническое и затратное усилие нации, сопряженное с ошибками и жертвами.

Партизанская угроза в тылу стала одним из таких сюжетов. В ноябре 1950 г. «Time» отмечал, что северокорейские партизаны превратились в серьезную проблему, атакуя линии снабжения, сжигая города и терроризируя местное население. Журнал констатировал, что действия партизан координировались с фронтовыми операциями, а их численность, по заявлениям южнокорейских властей, достигала 40 тыс. человек [16]. Такое освещение показывало читателю, что война – это не только противостояние на передовой, но и изматывающая борьба в тылу, где противник использует асимметричные методы, а союзники несут небоевые потери и вынуждены отвлекать ресурсы.

Суровые зимние условия и проблемы снабжения были другой темой, на которой «Time» акцентировал внимание. Журнал открыто писал о том, что солдаты страдали от морозов в летнем обмундировании, а обморожения стали массовым явлением. При этом редакция не ограничивалась констатацией фактов, а приводила реакцию американской общественности и конгрессменов, требовавших расследования [16]. Описания «замерзших слез» на лицах солдат и необходимости спасать раненых от холода служили эмоциональным подтверждением того, что война предъявляет экстремальные требования, а бюрократическая система снабжения далека от идеала.

Тяжелые потери и вынужденное оставление раненых стали, пожалуй, самым драматичным элементом «непарадной» истории. В репортажах о боях в конце 1950 г. «Time» приводил шокирующие детали: подразделения, окруженные превосходящими силами, были вынуждены отступать под шквальным огнем, оставляя раненых на поле боя [17]. Журнал не уклонялся от констатации «шокирующих» потерь и моральной тяжести таких решений. Это не только демонстрировало жестокость войны, но и поднимало вопросы о цене каждого шага конфликта, заставляя читателя задуматься о цене военных действий. Травматический опыт войны нашел прямое отражение и в воспоминаниях очевидцев. Маргерит Хиггинс в своей книге описывает сцену в санитарном поезде. Вагон, в котором она оказалась, представлял собой неосвещенный, грязный корейский состав, набитый ранеными до такой степени, что невозможно было вытянуться. Спертый воздух смешивался с тошнотворным запахом гангрены и застарелой уборной, а на деревянных скамьях и прямо на полу лежали те, кто уже не мог идти [13, c. 105–106].

Войне в воздухе также уделялось большое внимание. Воздушные сражения с истребителями МиГ-15 представляли особый вызов для американских ВВС, и «Time» не скрывал этого. Журнал подробно мог описывать тактическое преимущество противника, который безнаказанно атаковал с территории Маньчжурии, куда американским самолетам был запрещен залет. Так, например, один расстроенный американский летчик-истребитель, наблюдавший за маневрирующими к северу от границы коммунистическими самолетами выразил негодование США: «Какая-то безумная война, когда эти ублюдки могут отрабатывать фигуры высшего пилотажа прямо у тебя на глазах!» [16, c. 28]. Освещение технологической мощи МиГов, их вооружения служило напоминанием о том, что противник обладает серьезными ресурсами, а победа в воздухе не будет легкой. Это подчеркивало масштаб противостояния и оправдывало необходимость мобилизации всех национальных сил.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Проведенный анализ позволяет утверждать, что журнал «Time» в годы войны в Корее 1950–1953 гг. выступал не просто фиксатором текущих событий, но и ключевым инструментом идеологической мобилизации, последовательно реализуя подход, в рамках которого фактологическая основа подчинялась задачам формирования общественного мнения.

Журнал пользовался высокой востребованностью, которая обеспечивалась не только оперативностью подачи материалов, но и точным попаданием в социально-психологически запрос послевоенного американского общества. Ориентация на растущий класс, республикански настроенную и управленческую элиту, а также на аудиторию с высоким уровнем образования делала издание авторитетным гидом по мировым событиям. 

Содержательное ядро раскрывалось через два основных проблемных блока, которые журнал последовательно удерживал в фокусе внимания. Во-первых, это внешнеполитическая и военная тематика в контексте Холодной войны. На начальном этапе доминировали темы героического сопротивления «коммунистической агрессии». По мере перехода конфликта в позиционную фазу журнал сократил частоту выхода военного раздела, сместив фокус на внутреннюю политику и иные кризисы Холодной войны. Во-вторых, журнал уделял внимание проблемам внутренней стабильности, общественного согласия и сохранения традиционных ценностей.

Субъективная природа данных источников требует от исследователя учета не только политического контекста, но и ментальных особенностей целевой аудитории. Различия в историческом опыте, политической культуре и ценностных ориентациях населения СССР и США предопределяли разные стратегии конструирования образа врага: советская пропаганда апеллировала к коллективным ценностям и классовой солидарности, тогда как американская – к индивидуальной свободе, моральному выбору и эмоциональному вовлечению. Игнорирование этих ментальных различий ведет к неполноте и искажению исторической картины.

Понимание того, как медиа конструирует свое содержание, позволяет современному читателю и исследователю критически оценивать информационные потоки, распознавать скрытые идеологические посылы и учитывать социально-психологический контекст аудитории, на которую рассчитаны материалы.

Обозначенная тема может быть рассмотрена и в других ракурсах. Важным направление дальнейших исследований является анализ динамики имагологических конструктов в долгосрочной перспективе – например, от Корейской войны до войны во Вьетнаме и далее. Это позволит проследить эволюцию медийных практик конструирования образа врага в условиях трансформации международных отношений.

Список литературы

1. Бонцевич Н.Н. Концепция Американской мировой гегемонии Генри Люса // Альманах современной науки и образования. 2008. № 6–1. С. 36–38.
2. Вистин М. Корея в борьбе за свободу // Огонек. 1950. № 38. С. 2–3.
3. Имагология Холодной войны: «Свои» и «чужие» в массовой культуре СССР и США: сборник научных статей / под ред. О.В. Рябова. СПб.: РГПУ им. А.И. Герцена, 2024. 240 с.
4. Ковальченко И.Д. Методы исторического исследования / И.Д. Ковальченко; Отделение историко-филологических наук. 2-е изд., доп. Москва: Наука, 2003. 486 с.
5. Мирошников С.Н. Становление механизма информационно-психологической войны и «культурной дипломатии» в США в 1946-1956 гг. // Вестник Сургутского государственного педагогического университета. 2015.  С. 186–194.
6. Николаева Н.И. Корейская война и антиамериканская пропаганда в СССР (по страницам периодической печати) // Военно-исторические исследования в Поволжье: Сб. науч. трудов. Вып. 5. Саратов: Изд-во Сарат. ун-та, 2003. 412 с.
7. Сенявская Е.С. Противники России в войнах ХХ века: Эволюция «образа врага» в сознании армии и общества. Москва: «Российская политическая энциклопедия» (РОССПЭН), 2006. 288 с.
8. Сенявский А.С., Сенявская Е.С. Историческая имагология и проблема формирования «Образа врага» (на материалах российской истории XX в.) // Вестник Российского университета дружбы народов. Серия: История России. 2006. № 2 (6). С. 54–72.
9. Фатеев А.В. Образ врага в советской пропаганде: 1945-1954 гг. Москва: ИРИ РАН, 1999. 261 с.
10. Шаматова Ю.Ю. Формирование образа советского врага: исследование американской печати и официальных документов начала Холодной войны // Juvenis scientia. 2018. № 11. С. 49–51.
11. Юдин К.А. Культурное пространство Холодной войны: образ врага в советской и американской публицистике // Известия Саратовского университета. Новая серия. Серия: История. Международные отношения.  2023. № 4. С. 438–446.
12. Casey S. Selling the Korean War: Propaganda, Politics, and Public Opinion in the United States, 1950-1953. Oxford University Press, 2008. 489 p.
13. Higgins M. War in Korea: The Report of a Woman Combat Correspondent. Inc. Garden City, New York: Doubleday & Company, 1951. 223 p.
14. Magnusdottir R. Enemy Number One: The United States of America in Soviet Ideology and Propaganda, 1945–1959. New York: Oxford University Press, 2019. 242 p. 
15. Time, Jule 10, 1950.
16. Time, November 27, 1950.
17. Time, December 11, 1950.
18. Time, September 17, 1951.
19. Time, June 29, 1953.
20. Walter L. Hixson. Parting the curtain: propaganda, culture and the Cold War, 1945-1961. New York: St. Martin's Griffin, 1997. 283 p.

Информация об авторе

Старцев Яков Алексеевич, ассистент департамента социального-гуманитарного образования и образовательной политики Школы педагогики Дальневосточного федерального университета, г. Владивосток, Российская Федерация.

Автор-корреспондент

Старцев Яков Алексеевич, e-mail: startcev.ia@dvfu.ru

WORKS OF YOUNG SCIENTISTS

Original Paper

The Korean War 1950–1953 in the pages of the American magazine Time: 

constructing the image of the enemy in the context of ideological confrontation

Yakov A. Startcev ¹

¹ Far Eastern Federal University,

Vladivostok, Russian Federation,

ORCID: https://orcid.org/0009-0004-8586-4840, e-mail: startcev.ia@dvfu.ru

Abstract: 

This article examines the mechanisms of enemy image construction in the American public consciousness during the Korean War (1950–1953). It focuses on materials from Time magazine, one of the most influential US newsweeklies of the mid-20th century. The relevance of this topic stems from the need to understand the role of media in shaping public consciousness in the context of ideological confrontation, as well as the increased interest of modern historiography in the imagological aspects of the Cold War. A distinctive feature of this work lies in its analysis of Time magazine's discursive and visual strategies in the context of the Korean War, as well as an attempt to identify additional factors that determined the publication's editorial policy. The author emphasizes the specifics of the American model of enemy image construction, based on a consensus between elites and the media. The study establishes that Time magazine consistently implemented a strategy of interpretive journalism, within which the actions of communist forces were presented as an existential threat to Western civilization. Key tools for constructing the enemy's image included the personification of history, visual symbolism (covers with allegorical images), and the depiction of the «backstage» side of the war – reports on heavy losses, supply problems, and the partisan threat – which created an air of authenticity and strengthened audience trust. It is shown that editorial policy was determined not only by US foreign policy but also by the worldview of publisher Henry Luce, a staunch anti-communist and proponent of the «American Century». A comparison with Soviet propaganda reveals fundamental differences: the Soviet model relied on direct government directives and grotesque demonization, while the American model relied on a complex system of elite and media consensus that created the illusion of objectivity. The findings support the thesis about the active role of popular culture in constructing the reality of the Cold War and allow us to clarify the mechanisms by which the enemy's image is shaped in Western public consciousness.

Keywords: Korean War, enemy image, conflict image, humanization of war, Time magazine, propaganda, political journalism, criticism of military and political leadership, Cold War, air war, protracted conflict, imagology, ideology, ideological confrontation, information warfare, information campaign, editorial policy, visual strategy, American society, US global leadership, the concept of the "American Century", hammer and sickle, USA and USSR, Harry Truman, Henry Luce

References

Information about the author 

Yakov A. Startcev, Assistant of the Department of Social and Humanitarian Education and Educational Policy of the School of Pedagogy of the Far Eastern Federal University, Vladivostok, Russian Federation.

Corresponding author

Yakov A. Startcev, e-mail: startcev.ia@dvfu.ru  

Nauka. Obŝestvo. Oborona. 2026. Vol. 14, no. 2. P. 24–24.